При передаче беларусской ситуации в Офис Прокурора Литва (вероятно, опираясь на прецедент Мьянма-Бангладеш) упомянула преступления против человечности в виде депортации, преследования и иных бесчеловечных актов как потенциально охватываемые предметной и территориальной юрисдикцией Суда. Предваряя любые последующие рассуждения о юрисдикции, следует еще раз обратить внимание на одну из ключевых особенностей беларусского кейса —  а именно, отсутствие территориальной юрисдикции Суда в отношении Беларуси (напомним, что Беларусь не ратифицировала Римский Статут). Тем не менее, как это было подтверждено Судом в ситуации Мьянма-Бангладеш, есть ряд преступлений, которые происходят на территории сразу нескольких государств —  и Суду для установления юрисдикции достаточно, чтобы хотя бы одно из них ратифицировало Статут. Например, если мы обращаемся к преступлению депортации, то обнаруживаем, что оно является экстерриториальным по своей сути  —  так как лицо должно быть депортировано из одного государства в другое, что подразумевает совершение одного преступления сразу на территории двух государств. Подчиняясь этой логике, преступление против человечности в виде депортации из Беларуси в Литву (государство-участник Римского Статута) будет находиться в пределах территориальной юрисдикции МУС. Тем не менее, это простое утверждение само по себе не отвечает на вопрос о том, что именно может считаться преступлением депортации в беларусском контексте. Более того — обладают ли преступления преследования и других бесчеловечных актов, упомянутые Литвой, аналогичным экстерриториальным характером и какие именно действия они подразумевают? 

Примечательно, что по смыслу Римского Статута депортация может принимать форму сразу нескольких отдельных преступлений: не только преступлений против человечности, но и военных преступлений (“незаконная депортация”, статья 8(2)(a)(vii), “депортация всего населения оккупированной территории либо его части за пределы этой территории”, статья 8(2)(b)(viii)). В то время как для военных преступлений необходимым условием является наличие вооруженного конфликта, преступления против человечности (что является релевантным в контексте обращения Литвы в МУС) подразумевают наличие контекстуального элемента. Иными словами, депортация в данном ключе — это не отдельный, спорадический акт, но часть государственной политики, под которой, в свою очередь, понимают широкомасштабное или систематическое совершение преступлений против населения (что может включать не только депортацию, но и другие акты, перечисленные в статье 7 Статута). Любопытным является тот факт, что в контексте рассмотрения беларусского кейса это подразумевает, что для квалификации преступления депортации Суд должен будет установить и контекстуальный элемент. Это означает, что Суд будет принимать во внимание и те деяния, которые происходят внутри страны и не имеют экстерриториального характера (например, пытки, насильственные исчезновения, лишение свободы, преследование). 

Более того, такое рассмотрение не будет считаться нарушением правил территориальной юрисдикции: в ситуации, переданной МУС Коморскими островами, Суд прямо подтвердил, что существующее регулирование не позволяет Суду устанавливать в юридическом порядке факты совершения преступлений и привлекать ответственных лиц вне его территориальной юрисдикции. Тем не менее, Суд вправе учитывать факты, имевшие место вне его юрисдикции, если это необходимо для установления преступлений, подпадающих под его юрисдикцию. Иными словами, чтобы выявить контекстуальный элемент депортации, Суд неизбежно будет собирать и анализировать информацию о пытках, незаконном лишении свободы и иных преступлениях, происходящих внутри Беларуси. Хотя Суд и не сможет прямо назвать их международными преступлениями по смыслу Римского Статута, упомянутые факты будут установлены в судебном порядке, что, несомненно, является значимым шагом в контексте привлечения виновных лиц к ответственности за преступления против человечности. 

Не менее интересным представляется вопрос о том, что именно будет рассматриваться Прокурором и, впоследствии, Судом в качестве депортация применительно к беларусскому кейсу. 
Статья 7 Статута устанавливает три взаимодополняющих условия: 
(i) принудительный характер перемещения, 
(ii) законность пребывания лица в стране, из которой оно было депортировано, и 
(iii) отсутствие предусмотренных международным правом оснований для депортации. Если два последних критерия не вызывают особенных затруднений (так как речь идет о депортации властями собственных граждан), то требование «принудительного характера перемещения», вероятно, нуждается в дальнейшем пояснении. 

Принудительный характер отсылает не только к применению физической силы (например, случаи массовой высылки политзаключенных за пределы Республики Беларусь сразу после «освобождения» без получения их согласия), но и угрозу силой и принуждение. Речь идет о том, что лицо по вине нарушителя оказывается в обстоятельствах, при которых оно лишено возможности подлинного выбора остаться в стране или покинуть ее. Разумеется, концепция “подлинного выбора” является юридической фикцией и не подразумевает, что лицо практически не способно этот выбор совершить. Примеры Марии Колесниковой и Николая Статкевича демонстрируют, что даже в обстоятельствах физической, насильственной депортации сохраняется практическая возможность выбора остаться в стране (и, очевидно, такие же (или даже большие) возможности сохраняются и при высылке посредством угрозы и принуждения). Однако с юридической точки зрения и в случае Марии, и в случае Николая мы не можем говорить о наличии подлинного выбора. Это обусловлено тем, что когда лицо сталкивается с задержанием, угрозой насилия, психологическим давлением, злоупотреблением властью или пребывает в обстановке, формируемой принуждением (coercive environment) — по смыслу Римского Статута, это лишает его возможности совершения свободного, подлинного выбора. Иными словами, «выбор» лица покинуть страну, совершенный в описанных условиях отсутствия реальной свободы выбора, является результатом принуждения и может быть квалифицирован в качестве депортации. 

Таким образом, применительно к беларусскому кейсу мы можем говорить сразу о двух «способах» депортации: (i) физическая высылка (которую мы наблюдали в случае с массовыми освобождениями с последующей депортацией политзаключенных, осуществляемые в рамках договоренностей между Беларусью и США), а также (ii) депортация посредством обстановки принуждения (когда репрессивные действия властей  создают обстоятельства,  лишающие лицо возможности осуществления свободного выбора остаться в стране). Примечательно, что в своем Резюме Прокурор, затрагивая преступления депортации, не упоминает первый «способ» депортации в виде физической высылки, который представляется куда более очевидным, поскольку в целом без затруднений поддается квалификации в рамках действующих правовых стандартов. Тем не менее, на момент передачи ситуации Литвой ключевые массовые высылки политзаключенных еще не были осуществлены (и, соответственно, не могли быть отражены в меморандуме Литвы), что, возможно, объясняет пробел в выводах Офиса Прокурора. В то же время, следует напомнить, что Прокурор не ограничен темпорально преступлениями, совершенными до передачи ситуации, а вправе расследовать и новые преступления, совершаемые впоследствии. Вероятно, следует ожидать, что в дальнейшем Прокурор учтет в своем расследовании и случаи физической высылки политзаключенных. 

Тем не менее, в Резюме Прокурор упоминает, что «предполагаемая насильственная депортация лиц была вызвана обстановкой принуждения, предположительно созданной беларусскими властями на территории Республики Беларусь». Итак, следуя логике Прокурора, из-за созданной властями обстановки принуждения жертвы были лишены свободного выбора остаться в стране, в силу чего их отъезд в Литву является насильственным и может быть квалифицирован как преступление депортации. Однако ключевой вопрос заключается в том, кого именно Прокурор рассматривает как жертв депортации. Разумеется, следует учитывать, что речь идет о международных преступлениях: «особо тяжких деяниях, глубоко потрясших совесть человечества»  — поэтому далеко не любой отъезд из Беларуси по «политическим соображениям» будет рассматриваться как депортация. Однако порог квалификации, который будет достаточен для Прокурора (иными словами — в каких именно обстоятельствах лицо будет рассматриваться как жертва) остается неясным и представляет собой фундаментальный вопрос. Более того — одним из тех вопросов, где беларусский кейс демонстрирует свою отличительность и способен внести вклад в развитие (или, по крайней мере, прояснение) стандартов международного уголовного права. 

Как уже было упомянуто ранее, ситуация Мьянма-Бангладеш не представляется особенно релевантной в данном отношении из-за разницы контекстов. 
В частности, согласно позиции Прокурора, депортация рохинджа из Мьянмы в Бангладеш осуществлялась посредством «широкого спектра принудительных действий», включавших массовые убийства, изнасилования, уничтожение имущества, в том числе жилых домов, скота и целых деревень, а также иные акты физического и психологического насилия.  Более того, Прокурор обратил особое внимание на высказывания военнослужащих Татмадау как подтверждение связи между преследованием рохинджа и их последующим отъездом в Бангладеш. Например, в ходе атаки военнослужащие, используя громкоговорители, вынуждали представителей рохинджа покидать свои дома, заявляя: «Вам здесь не место — отправляйтесь в Бангладеш. Если вы не уйдете, мы сожжем ваши дома и убьем вас». 
Аналогичным образом кейсы Руто, Нтаганды и Йекатома (в которых Суд так или иначе имел возможность квалифицировать (в том числе, предварительно) преступление депортации или насильственного перемещения) не могут быть непосредственно сопоставимы с беларусским контекстом. В частности, в кейсах Нтаганды (Конго) и Йекатома (Центральная Африканская Республика) фигурирует контекст вооруженных действий, в то время как в кейсе Руто (Кения) бегство жертв было обусловлено «поджогами, уничтожением имущества и убийствами». 

Тем не менее, данные кейсы представляют интерес с точки зрения их вклада в установление правового стандарта, который является релевантным и для беларусского контекста. Примечательно, что  в деле Ntaganda Суд подчеркнул, что лица «не имели подлинной свободы выбора, кроме как покинуть место проживания, чтобы выжить», установив тем самым относительно высокий порог (который довольно затруднительно обосновать применительно к ситуации Беларуси). В деле Yekatom, напротив, Суд указал на «обстановку, в которой было физически, материально и психологически небезопасно», что, разумеется, предполагает более низкий порог. Однако то, как именно упомянутый стандарт может быть проинтепретирован в отношении беларусского кейса, остается открытым вопросом. Следует еще раз подчеркнуть, что применение слишком низкого порога (например, рассмотрение любого отъезда лиц, столкнувшихся или рискующих столкнуться с какими-либо репрессивными действиями со стороны государства, как депортации) сопряжено с риском эрозии сути правового стандарта. 

Таким образом, перед Прокурором стоит задача определить, какой характер угрозы (например, риск задержания, уголовного преследования, пыток или разлучения с семьей) является достаточным, и как этот риск может быть выявлен для конкретных жертв (например, столкновение с прямыми угрозами репрессий в случае, если лицо останется в стране; предыдущий опыт столкновения с репрессиями и др.). Ответы на поставленные вопросы представляются особенно любопытными, учитывая, что Прокурор, вероятно, будет обосновывать депортацию как следствие «обстановки принуждения» — и должен будет обосновать, как эта «обстановка» влияет на конкретных лиц, лишая их подлинного выбора остаться в стране. 

Еще одним преступлением против человечности, входящим в текущее расследование Офиса Прокурора, являетсяпреследование. Прежде всего стоит упомянуть, что данное преступление требует одновременное соблюдение четырех элементов:
(i) серьезное лишение фундаментальных прав в нарушение международного права,
(ii) направленное против любой идентифицируемой группы или общности, 
(iii) по политическим, расовым, национальным, этническим, культурным, религиозным, гендерным или иным недопустимым основаниям, 
(iv) в связи с любым деянием, упомянутым в статье 7(1) Статута, или любым преступлением, подпадающим под юрисдикцию Суда. Применительно к беларусскому контексту наибольшего внимания заслуживают первые два условия, на которых мы остановимся подробнее. 

Первый элемент представляет особый интерес, учитывая ограничения территориальной юрисдикции, которые были упомянуты ранее. В первую очередь, разумеется, следует пролить свет на дефиниции и ответить на вопросы: какие лишения прав считаются серьезными и какие права являются фундаментальных?Относительно серьезности нарушений целесообразно руководствоваться доктриной ejusdem generis (иными словами, тяжесть преследования должна быть сопоставима с другими преступлениями против человечности (например, пытки, убийства, лишение свободы и др). Более того, серьезность оценивается не в отношении каждого отдельного акта изолированно, а с учетом совокупного эффекта всех актов преследования. Акты преследования, в свою очередь, связаны с нарушением фундаментальных прав  — и несмотря на то, что в своей практике Суд не озвучил их исчерпывающий перечень, речь идет не только о правах, в отношении которых недопустима дерогация. Нарушения прав, допускающих дерогацию, — включая свободу выражения мнений, свободу собраний и ассоциаций, право частной собственности и право на образование — также могут составлять акты преследования.

Теперь, с учетом этого пояснения, следует вспомнить об ограничениях территориальной юрисдикции Суда в отношении Беларуси, подразумевающих, что большинство актов преследования будут находится вне пределов его компетенции (так как они происходят исключительно на территории Беларуси).Тем не менее, возникает резонный вопрос: могут ли трансграничные репрессии рассматриваться как акты преследования, подпадающие под юрисдикцию Суда?

И короткий ответ: как правило, нет. Прежде всего, следует уточнить, что под трансграничными репрессиями мы можем понимать, например, действие «паспортного» Указа № 278 или возбуждение уголовных дел в рамках «специального производства» в отношении беларусов в изгнании. Однако, как уже было отмечено ранее, для установления территориальной юрисдикции Суда хотя бы один конституирующий элемент преступления должен произойти на территории государства-участника. В частности, для этого последствия преступления должны рассматриваться как конституирующий элемент  — например, в случае депортации преступление будет считаться завершенным в тот момент, когда жертва пересекает границу и оказывается на территории другого государства. Если же указанное последствие не происходит, то преступление депортации не может быть квалифицировано. 

Однако в отношении трансграничных репрессий упомянутая логика не может быть применена по аналогии. В частности, потому, что нарушение прав человека в форме уголовного преследования в рамках специального производства осуществляется исключительно на территории Беларуси, равно как и действие национального «паспортного» Указа  ограничено юрисдикцией Беларуси. Несмотря на то, что последствия этих нарушений затрагивают беларусов, находящихся вне территории страны,  самого по себе этого факта недостаточно для вывода о том, что подобные нарушения осуществляются на территории других государств. В ином случае, это привело бы к сомнительному выводу о том, что указанные преступления происходят на территории всякого иностранного государства, где находятся беларусы-жертвы (или даже, что территориальная юрисдикция может меняться вместе с перемещением жертв). Тем не менее, более реалистичным в контексте установления территориальной юрисдикции является злоупотребление системой Интерпол — в частности, когда иностранные государства сотрудничают с беларусской властью в вопросах задержания и выдачи беларусов, преследуемых по политическим основаниям. Однако мы не будем останавливаться подробнее на этом аспекте, так как это не представляется особенно релевантным в контексте текущего расследования — так как Литва не реагирует на запросы с беларусской стороны. 

Ответ содержится в Резюме, где прямо упоминается «преследование в виде депортации». Иными словами, поскольку депортация была совершена с дискриминационным мотивом, она также может быть квалифицирована как акт преследования. В определенном смысле преследование здесь можно рассматривать как «отягченную форму» депортации, однако при этом речь будет идти сразу о двух отдельных преступлениях. Интересный момент заключается в том, что применительно к беларусскому кейсу Прокурор уже упомянул совершение депортации посредством обстановки принуждения — что намекает на наличие некоторой репрессивной среды (а не отдельного, конкретного действия, как в случае с физической высылкой). В частности, она может подразумевать такие практики, как массовые аресты и задержания, уголовные преследования, применение пыток и жестокого обращения, отсутствие гарантий справедливого суда, ликвидация НГО и признание медиа и организаций «экстремистскими», систематические нарушения социально-экономических прав, формализация дискриминации на законодательном уровне, использование государственных СМИ для разжигания вражды и иные. Как следствие, поскольку эти практики формируют обстановку принуждения, выступающую элементом преступления депортации (и, следовательно, преследования в виде депортации) Прокурор будет вправе расследовать эти обстоятельства, происходящие внутри страны. Однако — повторим, что и Прокурор, и Суд будут ограничены трансграничными преступлениями депортации и преследования в контексте своей юридической оценки. 

Еще одним элементом, на котором было бы любопытно остановиться подробнее, является требование о том, что преследование должно быть направлено против «любой идентифицируемой группы или общности». В частности, одним из фундаментальных аспектов является то, как эта преследуемая группа будет определена применительно к беларусскому контексту. В данном отношении подход, отраженный в Резюме, уже вызывает некоторые опасения: Прокурор использовал формулировку «лица, активно противостоящие (“actively opposed”) правительству или воспринимаемые как таковые». И слово «активно», и слово «противостоящие» могут быть поставлены под сомнение в контексте их релевантности контексту. Следует напомнить, что одной из характерных черт беларусских репрессивных практик является их массовый характер, который, в том числе, связан с идеей непредсказуемости. Иными словами — если бы репрессивные практики затрагивали только активных представителей оппозиции, они, приобретя элемент предсказуемости, утратили бы свой массовой характер. Более того, если обратиться к текущей практике, становится очевидным, что государству не требуется проявлений особой оппозиционной активности со стороны граждан для применения к ним репрессивных мер. 

Поэтому формулировка, предварительно выбранная Прокурором, представляется не до конца отвечающей беларусской действительности, в которой жертвами преследования выступает куда более широкий круг лиц. Более подходящей в данном отношении является формулировка, выбранная Группой независимых экспертов по ситуации с правам человека в Беларуси — преследуемой группой выступают «беларусы, воспринимаемые как критически настроенные по отношению к правительству или выступающие против него». В частности, Группа добавляет категорию «критически настроенные», которая представляется более «мягкой» и, как следствие, включающей более широкий круг лиц. Иными словами, эта формулировка не требует ни активных действий, ни оппозиционности в отношении власти как таковой  — а, скорее, указывает на несогласие с определенными позициями или действиями государства. Примечательно, что до этого в своем докладе Группа упомянула что «жертвами этой политики становятся любые лица, воспринимаемые как критикующие правительство или выступающие против него, а в некоторых случаях — и те, кто считается недостаточно лояльным по отношению к нему”. Использование столь расширенной формулировки охватывает еще больший круг лиц, однако, разумеется, нуждается в дальнейшем толковании — и, более того, четком определении перечня репрессивных практик. Кроме того, несмотря на то, что Прокурор вправе расследовать лишь преступление преследования в виде депортации, использованное им определение «преследуемой группы» может быть релевантно и для других актов преследования, происходящих сугубо внутри Беларуси (что еще раз указывает на его значимость).

При передаче в МУС ситуации Беларуси Литва упомянула еще одно преступление, которое, тем не менее, было проигнорировано Прокурором в его Резюме — а именно, преступление совершения «иных бесчеловечных актов». Почему Литва упомянула это преступление и, что представляется более значимым, почему Прокурор не включил его на данном этапе в свое расследование? Ответ на первый вопрос вновь отсылает нас к прецеденту Мьянма-Бангладеш: вероятнее всего, опираясь на него в вопросе территориальной юрисдикции, Литва решила заявить те же преступления, что были заявлены Офисом Прокурора на стадии предварительного изучения. 

В деле Мьянма-Бангладеш еще Палата предварительного производства I указала на потенциальную применимость юрисдикции Суда к иным бесчеловечным актам как преступлениям, совершенным частично на территории Бангладеша. В соответствии с Римским Статутом указанное преступление подразумевает «деяния сходного характера, умышленно причиняющие серьезные страдания либо наносящие тяжкий вред физическому или психическому здоровью». Применительно к рассматриваемому контексту, Палата указала, что рохинджа «предположительно живут в ужасающих условиях в Бангладеш, а власти Мьянмы препятствуют их возвращению в Мьянму». Следовательно, воспрепятствование их возвращению может рассматриваться как иной бесчеловечный акт, поскольку это нарушает право на въезд в свою страну, и может причинять «сильные страдания или серьезный вред […] психическому здоровью». Исходя из этой логики, Прокурор также стремился обосновать юрисдикцию МУС в отношении данного преступления.

Напомним, что преступление депортации не является длящимся— оно считается завершенным в тот момент, когда лицо пересекает границу и оказывается на территории другого государства (иная ситуация была бы, если бы депортация считалась продолжающейся до тех пор, пока лицо не имело бы возможности вернуться назад — по аналогии с преступлением насильственного исчезновения). Иными словами, преступление депортации не способно учесть весь вред, который причиняется лицу в процессе изгнания — и именно эта логика предположительно стоит за идеей рассмотрения невозможности вернуться как отдельного преступления в виде иных бесчеловечных актов. В частности, в своем ходатайстве Прокурор упомянул среди факторов, вызывающих серьезные страдания, «ненадлежащие жилищные условия [в изгнании], разрыв семейных связей, безработицу, крайнюю нищету, голод и недоедание, плохое состояние здоровья, утрату правового статуса и связанных с ним прав, а также вторичную виктимизацию». Применительно к беларусскому контексту, очевидно, стоило бы обратить особое внимание на на трансграничные репрессии  — включая последствия «паспортного» Указа № 278 (и вытекающие из его применения нарушения прав на образование,  здравоохранение, вступление в брак, свободу передвижения и доступ к правосудию в принимающих государствах), а также уголовного преследования в порядке «специального производства» (в том числе, злоупотребление системой Интерпол). 

Тем не менее, не оспаривая тот факт, что нахождение в изгнании может быть связано с физическими и психологическими страданиями, следует задаться вопросом о том,  какие именно действия могут образовывать состав преступления, то есть — препятствовать возвращению. В ситуации Мьянма-Бангладеш Прокурор упомянул: 
(i) продолжающуюся кампанию насилия, запугивания и преследования рохинджа,
(ii) сокращение пунктов въезда со стороны Бангладеша (включая установку пограничных заграждений и размещение противопехотных мин), а также 
(iii) расчистку территорий, которые ранее занимали рохинджа, включая возведение новых зданий и инфраструктуры, предназначенных для нерохинджа. Разумеется, упомянутые факторы (помимо кампании преследования) очевидным образом нерелевантны для беларусского контекста, однако, прежде всего, обоснованные сомнения вызывает и сама логика Прокурора. 

В первую очередь, следует помнить о фундаментальном принципе определенности уголовного закона (principle of specificity in criminal law), нашедшем отражение и в Римском Статуте: «определение преступления подлежит строгому толкованию и не может расширяться по аналогии». Примечательно, что преступление иных бесчеловечных актов уже критиковалось в практике Трибунала по Югославии как страдающее от недостаточной неопределенности, что, в том числе, указывает на возможные ограничения прогрессивной интерпретации.

Однако куда более фундаментальными представляются соображения территориальной юрисдикции, а именно — можно ли считать, что хотя бы один элемент такого преступления происходит на территории государства-участника? В деле Мьянмы Суд подтвердил юрисдикцию, исходя из того, что одним из элементов может быть «незаконное принуждение жертв к пребыванию вне своей страны», которое происходит на территории Бангладеша. Подобная логика может показаться спорной, как минимум, исходя из двух соображений. Во-первых, фактически сами преступные действия, которые препятствуют возвращению, имеют место на территории Мьянмы, а не Бангладеша (а упоминание ограничения Бангладешем пропускных пунктов для въезда в страну вызывают сомнения, так как речь не идет о преступлениях, совершаемых государственными лицами Бангладеша). Например, если бы речь шла о физическом воспрепятствовании пересечения границы как о нарушении права на возвращение, то мы, вероятно, могли бы говорить о наличии территориальной юрисдикции. Во-вторых, если мы признаем, что преступление происходит на территории Бангладеша из-за того, что там находятся жертвы, это означает, что юрисдикция может меняться в зависимости от их перемещений (от того, где именно жертва переживает ущерб, связанный с изгнанием), что потенциально открывает чрезмерно широкие возможности для установления юрисдикции. 

Возможно, руководствуясь схожими соображениями, Суд, отвечая на ходатайство Прокурора об открытии расследования, решил оставить в стороне вопрос «иных бесчеловечных актов». В частности, Суд заявил, что «не считает необходимым формировать какую-либо позицию относительно предполагаемого преступления в виде иных бесчеловечных актов», что, тем не менее, еще не означает, что аргументация Прокурора является необоснованной. Однако — не удивительно и то, что Прокурор решил не упоминать данное преступление применительно к расследованию ситуации Беларусь/Литва. Тем не менее, это не лишает Офис Прокурора возможности в дальнейшем расширить предметную сферу расследования, включив туда и преступление «других бесчеловечных актов». 

Таким образом, ситуация Беларусь/Литва уже сейчас представляет значительный интерес не только в контексте рассмотрения беларусского кейса как такового, но и с точки зрения международного уголовного права в целом: она ставит перед Судом вопросы, на которые существующая практика не дает прямых и исчерпывающих ответов, — и может тем самым способствовать дальнейшему прояснению релевантных правовых стандартов. Особый интерес в данном отношении вызывает то, каким образом Суд и Офис Прокурора будут интерпретировать упомянутые выше виды и элементы депортации и преследования, включая критерии для определения преследуемой группы, и иные аспекты.  
При этом следует помнить, что на текущем этапе речь идет о стадии открытого расследования, предполагающей сбор и оценку доказательств, конкретизацию подлежащих правовой квалификации эпизодов и выход на конкретных подозреваемых, в отношении которых впоследствии могут быть запрошены ордера на арест. По мере такого процессуального развития — и, прежде всего, по мере того как Офис Прокурора начнет очерчивать круг предполагаемых нарушителей и юридическую конструкцию конкретных дел в рамках рассматриваемой ситуации, — станет несколько яснее, какое именно толкование Суд готов избрать в отношении вопросов, которые беларусская ситуация ставит перед международным уголовным правом. В этом смысле правовые стандарты, которые, вероятно, будут сформулированы и уточнены Судом, могут оказаться релевантными и для иных аналогичных контекстов, в том числе связанных с репрессивными практиками авторитарных государств, вынуждающими людей покидать свою страну.