Это уже второе дело, где сталкиваются жилищные права и право собственности. О первом, по которому было вынесено решение, мы писали в наших статьях (1, 2). Это дело тоже очень интересное, хотя оно и не дошло до вынесения решения, однако и определение в определенной степени показывает логику суда. Дополнительный интерес к подобным делам вызывается тем, что это дела, в которых нет так называемого государственного интереса, в связи с чем суды более свободны в своей аргументации и правоприменении.
Итак, суть дела заключается в следующем. После смерти дочери заявительницы (лица, которое в последующем обратилось в Конституционный суд) в 2016 году открылось наследство на 1/2 доли в праве собственности на двухкомнатную квартиру в г. Минске: свидетельства о праве на наследство по закону получены заявительницей (на 1/3 доли) и ее несовершеннолетним внуком – сыном наследодателя (на 1/6 доли). Такое распределение долей говорит о том, что, скорее всего, заявительница получила свидетельство на свою долю и долю своего супруга-отца наследодательницы. Также из нижеследующего описания можно сделать вывод, что владельцем второй половины квартиры, видимо, является бывший супруг наследодательницы.
Через 7 лет, в 2023 году бывший супруг наследодательницы, действуя в интересах их несовершеннолетнего сына, обратился в суд с иском к заявительнице о разделе наследственного имущества с выделом в собственность несовершеннолетнего 1/3 доли, принадлежащей заявительнице, и выплатой в пользу последней денежной компенсации. Заявительница подала встречный иск о разделе квартиры, который был удовлетворен.
Решение суда первой инстанции о разделе квартиры и выделении заявительнице в собственность одной жилой комнаты с увеличением ее доли в праве общей собственности на жилое помещение определением судебной коллегии по гражданским делам Минского городского суда отменено и принято новое решение, которым на основании пункта 2 статьи 1082 ГК за сыном наследодателя признано право на принадлежащую заявительнице 1/3 доли в праве собственности на квартиру с взысканием в ее пользу соответствующей денежной компенсации.

Заявительница обжаловала данное решение, однако судебный акт был оставлен в силе. Поэтому заявительница обратилась в Конституционный суд с просьбой проверить конституционность п. 2 ст. 1082 ГК. По мнению заявительницы, применение в гражданском деле с ее участием п. 2 ст. 1082 ГК лишило ее доли в праве собственности на квартиру спустя семь лет после открытия наследства и, соответственно, привело к ущемлению ее прав, предусмотренных ст. 44 и 48 Конституции, поскольку данная норма ГК содержит пробелы в правовом регулировании:

• не установлен срок реализации преимущественного права наследников на наследственное имущество при его разделе;
• в отношении жилого дома, квартиры или иного жилого помещения не указана такая их особенность, как неделимость.

Как и в предыдущем рассмотренном деле, суду предстояло в какой-то степени ответить на вопрос: что важнее, право собственности в его чистом виде (права заявительницы) или жилищные права, право пользования соответствующим жильем (права несовершеннолетнего сына). И суд в этом вопросе проявил последовательность, повторив примерно ту же логику примата жилищных прав над гражданскими.

Во-первых, суд указал (и это уже стандартная формулировка для суда, что нам не кажется позитивной практикой), что ст. 23 Конституции позволяет ограничивать любые права при наличии легитимной цели такого ограничения.

Почему мы не считаем такое использование ст. 23 Конституции позитивным? Дело в том, что стандарты прав человека говорят о том, что отдельно должна оцениваться пропорциональность ограничения прав человека. Стандарты требуют, чтобы вмешательство было минимально возможным для достижения цели. Нельзя убивать человека, если можно ограничиться его обездвиживанием, какую легитимную цель бы такое убийство не имело. В целом, это слабое место Конституции Беларуси – отсутствие необходимости оценивать степень вмешательства в права и свободы при их ограничении.

Ст. 23 Конституции в прочтении суда — это бланковое разрешение на ограничение любого права при наличии закона и легитимной цели. Требования соразмерности в ней нет.

А, например, Конституция Казахстана такие требования, а равно как и перечень прав, не подлежащих ограничению, содержит.

Будем надеяться, что практика оценки степени ограничения конституционных прав все же появится в беларусской правовой системе.

В рассматриваемом определении суд фактически следовал такой логике – раз ограничения прав возможны законом, далее важно проверить наличие легитимной цели такого ограничения. В обоснование легитимной цели суд указал, что п. 2 ст. 1082 ГК, устанавливая преимущественное право наследников, для которых принадлежавшие наследодателю жилой дом, квартира или иное жилое помещение в течение года до открытия наследства являлись единственным местом постоянного проживания, на получение в счет их наследственных долей этого жилого помещения, направлен на приоритетное обеспечение наследственных прав таких граждан, призван учесть оправданный интерес таких наследников на обладание жизненно важным для них имуществом и обеспечивает таким образом с учетом разумной целесообразности защиту прав и законных интересов наследников, в пользу которых установлено преимущественное право, с тем чтобы имущество осталось в пользовании тех же лиц, которые пользовались им ранее и, соответственно, имеют имущественный интерес в использовании конкретного жилого помещения. Несоразмерность имущества, о преимущественном праве на получение которого заявляет наследник на основании ст. 1082 ГК, его наследственной доле устраняется передачей остальным наследникам другого имущества из состава наследства либо иной компенсацией, в том числе выплатой соответствующей денежной суммы (п. 3 ст. 1082 ГК).

Тем самым Конституционный суд подтвердил тезис о примате жилищных прав над правом собственности, закрепив уже в другой конфигурации правоотношений по сравнению с ранее упомянутым делом, что при столкновении права собственности и прав, основанных на жилищных правоотношениях, право собственности имеет меньшее значение. Полагаем, что это в определенной мере отражает логику социального договора в Беларуси: жилищные права имеют приоритет над правом собственности в его классическом понимании.

Полагаем, что заявительницу беспокоила, в том числе, возможность получения компенсации в сложившейся конфигурации (несовершеннолетний собственник, без иного имущества), однако это обстоятельство никак не фигурировало в жалобе.

Следующее определение является, видимо, отголоском длительной переписки, которая настолько надоела Секретариату суда, что в конечном итоге дело все же попало на стадию рассмотрения судом вопроса о возбуждении дела.

Из описания жалобы в определении понятно только, что заявительница неоднократно обращалась в Конституционный Суд с конституционными жалобами о проверке конституционности статей 391 «Свобода договора», 402 «Основные положения о заключении договора», 404 «Форма договора» Гражданского кодекса Республики Беларусь и статей 190 «Принятие решения суда, рассматривающего экономические дела», 191 «Вопросы, решаемые при принятии решения», 192 «Изложение решения суда, рассматривающего экономические дела», 193 «Содержание решения суда, рассматривающего экономические дела», 280 «Основания для изменения или отмены судебного постановления суда, рассматривающего экономические дела, первой инстанции», 297 «Основания для изменения или отмены судебных постановлений суда, рассматривающего экономические дела, первой и (или) апелляционной инстанций» Хозяйственного процессуального кодекса Республики Беларусь, ставила и другие вопросы, не связанные с проверкой конституционности законов, в частности просила разъяснить применение статей 391 и 404 Гражданского кодекса к отношениям сторон по смешанному договору.

Суд вынес определение об отказе в возбуждении производства по делу в связи с тем, что формально обжалуя конституционность норм Гражданского и Хозяйственного процессуального кодексов, заявительница фактически выражает несогласие с принятыми по ее экономическому делу судебными постановлениями, которыми отклонены ее утверждения о совершении оспариваемых ею сделок купли-продажи доли в уставном фонде общества под влиянием обмана, предлагая Конституционному Суду дать оценку по существу указанных обстоятельств.

Последним в 2025 году оказалось, на наш взгляд, самое интересное и самое важное дело за весь год, при этом, к сожалению, Конституционный суд полностью устранился от своих функций при рассмотрении этого дела.

Сущность дела следующая. 8.05.2024 (даты тут имеют значение) заявитель, управляя транспортным средством, в нарушение подп. 96.3 п. 96 Правил дорожного движения совершил обгон ближе 50 метров от пешеходного перехода, был задержан инспектором дорожно-патрульной службы ОГАИ Лиозненского РОВД с составлением протокола об административном задержании в соответствии со ст. 8.2 ПИКоАП.

03.10.2024 постановлением начальника ОГАИ Лиозненского РОВД заявитель был привлечен к административной ответственности по части девятой ст. 18.13 КоАП с наложением административного взыскания в виде штрафа в размере 5 базовых величин с лишением права заниматься деятельностью, связанной с управлением транспортными средствами, сроком на 6 месяцев.

Жалоба заявителя на незаконность административного задержания, поданная в прокуратуру Витебской области 10.10.2024, возвращена в его адрес как не подлежащая рассмотрению по существу в соответствии с частью первой ст. 7.3 ПИКоАП, согласно которой жалоба на действия и решения должностного лица органа, ведущего административный процесс, может быть подана в течение срока ведения административного процесса и до вынесения постановления по делу об административном правонарушении. Одновременно заявителю разъяснено его право обжаловать постановление ОГАИ в порядке, предусмотренном главой 13 ПИКоАП.

Постановлением судьи суда Лиозненского района от 5.11.2024 постановление начальника ОГАИ Лиозненского РОВД от 3 октября 2024 г. о наложении административного взыскания оставлено без изменения, а жалоба заявителя – без удовлетворения.

Нарушение своих конституционных прав заявитель усматривает в том, что практика применения органами ГАИ части второй ст. 8.2 ПИКоАП ввиду произвольного толкования норм не соответствует требованиям ст. 23 и 25 Конституции, допускающим возможность ограничения прав и свобод личности, личной свободы только в случаях и порядке, установленных законом. Нарушение своих прав заявитель усматривает также в невозможности в силу части десятой ст. 7.3 ПИКоАП обжаловать действия должностного лица органа, ведущего административный процесс, после вынесения постановления по делу об административном правонарушении, что не соответствует ст. 60 Конституции, гарантирующей каждому защиту его прав и свобод компетентным, независимым и беспристрастным судом в порядке и сроки, определенные законом, и ст. 125 Конституции, предусматривающей осуществление прокуратурой надзора за соответствием закону судебных постановлений по делам об административных правонарушениях.

Как можно видеть, это интереснейшее дело, в котором ставятся вопросы о конституционности пресекательного срока для обжалования действий лиц, ведущих административный процесс (после вынесения постановления уже ничего нельзя обжаловать), о конституционности административного задержания для составления протокола и таком регулировании задержания, которое создает предпосылки для произвольного ограничения конституционных прав.

К сожалению, в этом деле суд не стал разбирать реально поставленные вопросы, а пошел в детали конкретного правоприменения (при этом в других случаях, там, где это «выгодно», суд постоянно указывает, что оценка обстоятельств реального дела не входит в компетенцию Конституционного суда). Суд указал, что приведенные в жалобе заявителя доводы свидетельствуют о том, что, обжалуя нарушение конституционных прав и свобод в результате примененного к нему административного задержания, предусмотренного ст. 8.2 ПИКоАП, но не приводя правовые аргументы в обоснование своей позиции, заявитель фактически ставит вопрос о незаконности практики применения административного задержания, поскольку протокол об административном правонарушении, как он утверждает, составлен на посту дорожно-патрульной службы, непосредственно на месте остановки его транспортного средства, притом что согласно п. 2 части второй ст. 8.2 ПИКоАП административное задержание физического лица применяется для составления протокола об административном правонарушении, если составление его на месте выявления (совершения) административного правонарушения не представляется возможным.

Суд, не отвечая по сути на поставленный вопрос о том, что правовое регулирование задержания создает основания для произвольного правоприменения, просто указывает, что административное задержание физического лица как мера обеспечения административного процесса состоит в фактическом кратковременном ограничении свободы физического лица, в отношении которого ведется административный процесс, за совершение им административного правонарушения, в доставлении его в место, определенное органом, ведущим административный процесс, и содержании в данном месте. Должностные лица органа, ведущего административный процесс, вправе в рамках осуществления своих полномочий, определенных законодательством, применять такие меры административно-процессуального принуждения, которые в наибольшей степени соответствуют задачам ПИКоАП, определенным ст. 1.2 этого Кодекса.

И здесь мы снова сталкиваемся с тем, что беларусская правовая система не выработала инструмента оценки баланса между ограничением прав и достижением легитимных целей — он просто не был востребован. И судя по этому определению, запроса на его освоение пока нет. Для суда в этой ситуации достаточно факта наличия в законодательстве права на задержание. А насколько регулирование, предоставляющее практически неограниченную дискрецию определять, что такое «не представляется возможным», насколько правоприменение является произвольным, это уже не входит в объем компетенций, хотя именно это является основной добавленной стоимостью от существования Конституционного суда.